tree

(no subject)

Телегон по ошибке убил своего отца, Одиссея. Тот знал о пророчестве, но думал на Телемаха, поэтому перед смертью обрадовался, что убийца другой сын.
Телегон же женился на вдове, Пенелопе и та родила ему Итала, эпонима Италии.
tree

(no subject)

Сегодня бл необычный день. Принесет ли он плод или я сейчас пущу по ветру всю магию, распиздевшись?
Тепло для сентября. для осеннего вечера. Песня по радио-ретро, другая... и каждый раз попадает (когда такое было) и только усиливает настроение.
Поехали с детьми в одно место неожиданно решили свернуть на Деривационный канал. Там Экипаж, где меня побрили налысо ровно под Новый год (в кубрике по тв крутили Гостью из будущего), душа была черна—еще бы, думал, что три года впереди.
Канал — необыкновенное место. Хотя на первый взгляд, наоборот. Три трубы, бараки и ЛЭП. Особенное энергетически. Местные знают: спят на берегу свернувшись в клубочки.
Подумал, непременно на обратном пути посижу и выкурю трубку. Побеседую с духами места. Но со мной оставили Севу, парень не умолкает ни на секунду. Представить себе что его речь это птичьи песни нельзя, он всё время спрашивает.
На Канале вываливаешься в другое пространство. Почему-то подумал о Бельгии 1939 года из хроник Deutsche Wochenschau
tree

(no subject)

23october2019_klein
П е р в а я часть, давно написанная, брошенная и бережно восстановленная.

Жил-был жираф. В собственном доме, с пилястрами, гербом и прочим ненужным, но милом (чего-то там). Вместе с жирафом жили Сова и дворник человеческого рода. Дом построил прадедушка еще при Государе (дай Бог памяти) Николае Александровиче. Фасадом он обращался к большому пруду, на котором горланила семья розовых фламинго, а внутри молчало большое семейство карпов. Фламинго пахли креветками и навевали мысли о пиве. Впрочем, пиво мне давно неинтересно (от него лишь тяжесть в животе (О, мой живот!)), но мысли еще приходят. Мысли они вообще такие. Придут без приглашения, посидят на кухне. Чай с лимоном, то, сё, (— влажная поляна, мох на ветках, туман и птичьи крики, а за рощей еще холодное море - вот мы об этом вроде говорим, но вдруг глядишь - мысли исчезли, след простыл. А ты всё еще бродишь там, где туман (и улитки на камне). Вот как сейчас. Увели в сторону, а рассказать хотел о жирафе. Так что, жираф-то... (улитка медленно ползет по гравию. Гравий шуршит как в фильме Иоселиани, где гости съезжаются в храм, на службу) Я к чему, - недалеко от жирафьего дома стоит собор, такой же длинношеий, как и жираф. Они похожи чем-то. А жираф... Слушайте, он же органистом там служил и иногда по вечерам поигрывал ради удовольствия. Публика... (я почему вспомнил: шел я как-то вечером по Флоренции, а там, знаете, нет разницы: где дом, где улица. Там всё - дом. Большая уютная квартира. Поэтому так приятно сесть попой на камень прямо на Piazza della Signoria, ну как у себя дома. Иду и слышу орган, дверь приоткрыта, там сумрак, две свечки, органист в ночном колпаке наигрывает.) Публика... собиралась разная. Но всегда — Сова и Дворник с красным кирпичиком Аврелия. (у меня такой же, (и кирпичики Собора такие же!), говорит кто-то за ухом; [точку с запятой теперь никто не ставит, а хочется] сейчас смотрю вправо — нет, убрал на полку, раньше у клавиатуры всегда. Но, сколько же можно гадать. Даже по Марку Аврелию.) Хочется написать, что захаживал и Владимир Семенович, вот так, в тапочках, но врать не буду. Где я, а где Владимир Семенович. (В К а р а г а н д е) Когда двери храма затворяли, мы спускались по Грузинской в жирафий дом и какое-то время еще сидели на чердаке и глядели на звезды, наполняя ум восхищением и трепетом, а бокалы дешевым вином. И вот, в пору когда уже и пар становится виден при разговоре, а море, наконец, там у себя, прохладнее, запоздалый леонид чиркнул в небе и все поняли: хочется в путь. Когда нас позвала дорога, уют чердака померк, а душа принялась скакать по ребрам как несчастная морская свинья в колесе, что вспомнила свое море, свою мор... (как же сказать-то?) «ты морячка, я моряк, в раскорячку так и сяк». Дворник Вирсавий Давидович поставил поставил пустой бокал и произнес: в деревне Каракашево есть заброшенный аеродром одного Бывшего Президента, где в старом сарае стоит старенький Hundertwasser.
— Фриденсрайх?, — удивился Сова.
— Hansa Brandenburg W 12? — я просто вспомнил последнее, что рисовал в блокноте.
— Вот ты умничаешь, а самолет так и не взлетел. Эх, память. Да посмотри уже «Небеса» в Пинтересте (Друзья, моя папка Heavens в Pinterest'e просто склад сервантов с крыльями, летающих саквояжей или вовсе неподъемных проектов человечества, ух (чтобы не два раза «эх»), сколько ночей и протертых до дыр очков...)
— Lloyd F.J., господа друзья!, Luftkreuze! проектировщик ошибся с центром тяжести и при взлете аппарат всегда утыкался носом в землю (высший капотаж).
— Это потому что пилотом был не жираф!
Мы переглянулись.
— Друзья, далеко ли до Сай... Каракашево?
— Туда уже метро прорыли. но теперь ночь. Вирсавий Давидович, у вас работает Яндекс такси? в моем тарифе... (нет, нет монет, нет... интернета нет. (какой навязчивый голосок. скажи мне кого ты слушаешь и получишь ссаной тряпкой по мозгам))
Вино еще не испарилось, стекло вспоминало тепло губ, а мы уже хрустели (нет, не лепешкой из тандыра, поручик Голицын; утихомирь своих скакунов, белых козликов каракашевских полей. Их тоже нет, вместо них узбеки в желтом едят свои лепешки на стройке четырехполосной трассы) —хрустели сухим чертополохом —каракашевской травой. Отворились двери и в сумраке высветился воздушный корабль.

img616
С л е д у ю щ а я часть, потому что просилась пауза.

Вирсавий Давидович погремел невидимыми граблями, раздался щелчок и замигала желтым лампа. Прекрасный запах керосина уже щекотал ноздри и нервы. Перед нами возвышался гидроплан спроектированный любителем комфорта: чугунная печка, кофейный сервиз (но, видал я и теплицы с огурцами — хотя бы тот же Linke Hofmann R1, и дом «летающее яйцо» (наверняка с фикусами в горшке у окна) — Canard de Nungesser (Charles Eugene Jules Marie Nungesser, неудачливый автор, пропал над Атлантикой в 27-м, провоевав до того истребителем (43 победы!), за время войны из него сделали фарш, человек не мог ходить, пишут что его заносили в самолет. А вы говорите, Мересьев. Странные мысли, однако)
— Чтобы взлететь, нам нужен хотя бы пруд.
(и шрам под губой как у меня... у Шарля того. Правда, у меня по другому поводу. Козлики-мысли никак не хотели в свой уютный сарай, где птичий помёт и пригляд петуха; где никакой аэродинамики, лампочка мигает, а Маша делает сыр из нашего молока. козий сыр, оливки конечно, капучино (тяжесть в животе... Живот! Опять! ...да нам и не в Атлантику, всего-то — до Балаклавы)
—Жираф знает где пруд. —Под Каракашевскими дачами течет река-ручей. Там еще выгуливают белого верблюда, но Оленеводов уже проложил асфальт, теплый как... (я потом придумаю, на языке вертится...) .
Тут наверху что-то зазвенело алюминиевое и на нас упал Кот. довольно упитанный и тоже, видимо, с поврежденным гироскопом [потому что] Кот упал на бок. Почесав ушибленное место Кот обвернулся хвостом, как Хома мелом и уставился на компанию.
(Какого черта Кот, спросите. —А на рисунке кто сидит на крыле? Ну-да-когда рисовалось, и где Вирсавий Давидович?
—Положим, он внутри.
—Ну как вы его положите?
—Да не в том смысле...)
—Но я и не хотел, — заявляет вдруг Вирсавий, — у меня розмарин и томаты. Кто польет?
—Э-э... дорогой, вас уже мысленно нарисовали; метла, и нос горбатый. (—у меня римский!)
—я помню песню у Леонидова, там «кот, сова и...» ... всякий раз забываю кто еще и вообще о чём песня.
—на youtube искал? —ключевых слов недостаточно. И потом, я боюсь: найдется, а там фигня.
Однако своей болтовнёй я совсем придавил господина Жирафа, который вежливо глядит вдаль (или в даль прожитых лет).
—Как нам всем неловко, любезный Жираф. Ведь жили-были Вы, а мы просто ворох мыслей
—Плоских.
—Пусто порожних.
—Лишь бы не лететь,— сказал (вроде бы) Кот. (я так и не понял. Назову его Гантенбайн. А чо? Иш... я такая мета мета)
—Я за полет, —Жираф достал трубку и табак.
Сова: далеко, далеко на о...
—Ближе. В Крыму, — произнес наконец Гантенбайн, — в Крыму сохнут озера! (потянуло вишневым табаком и спичкой)
—Им перекрыли канал.
Жираф подумал и спрятал трубку. (Я ведь тоже курю раз в полгода, нельзя это делать автоматически и на ходу. А что можно? Да и ходишь потом месяц как побитый. С ПЕРЕКРЫТЫМИ КАНАЛАМИ. Это вам любой медицинский китаец скажет, не даос конечно. Тот промолчит, как Лао Цзы... курил Лао Цзы трубку? Читатель! Это ты читаешь подряд, а я то поспал ночь, день продержался. И думаю теперь, а не трубка ли курила Лао Цзы. Дым в даму, дама в маму... —Владимир Семеныч! молчу, и ты Сова, помолчи)
—Друзья, предлагаю поспать, вылет на рассвете.
tree

(no subject)

Джон Кабат-Зинн:
«Как-то по радио я услыхал определение этики как «смирения перед лицом непреодолимого». Здорово! Ты совершаешь поступок вследствие внутренних побуждений — не потому, что кто-то ведет счет делам, и не в страхе быть пойманным и наказанным за нарушение установленных правил. Ты действуешь по велению своего сердца. Ты открыт внутреннему слуху, втуне ты возделываешь почву под всходы семян полноты осознания. Но не будет в душе гармонии, если не обяжешь себя к этичности поступков».

«Только этика может стать заграждением, которое убережет от прожорливых коз молодые побеги в саду осознания»

красивый образ, да?
klein

(no subject)

«О Податель забот и скорбей, разъедини меня с моим бытием. Даруй мне покой небытия», - если молиться так, то грязь сойдет с головы. Возлюбленный — вот кто льет грязную воду на голову любящего, а любящий в ответ: глазами я не в силах увидеть Тебя, но и в каплях мутной воды на моих ресницах — роза Твоего лика».

Бахауддин Валад (отец Джалал ад-дина Руми)